Последняя просьба [сборник 1982, худож. M. Е. Новиков] - Владимир Дмитриевич Ляленков

— В квартире непременно обзаведешься семьей, — говорила она сослуживцам, — а я еще могу пожить кочевницей!

Комната ее была рядом с комнатой недавно приехавших специалисток. Их она опекала — так она говорила в тресте.

— Девочки, вы опять лежите? — удивлялась она, появляясь в их комнате в своем махровом халатике, в домашних тапочках с розовыми помпонами, — постыдились бы! Молодые, красивые, идите на танцы! Не понимаю вас!

Специалистки смотрели на нее, виновато улыбались, завидовали ее взрослости, самоуверенности.

Сегодня она заглянула к ним в плащике, в белой пуховой косынке.

— Девчонки, если кто будет спрашивать меня, скажите — сегодня вечером меня дома не будет. Хорошо?

— Хорошо.

И Здражевская, подмигнув девушкам, закрыла дверь. Куда она поспешила? А кто ж знает? Возможно, к своей подруге Елене Кравченко, жене начальника ОКСа завода. Они ровесницы, Елене Кравченко немножко за тридцать. Детей у нее нет. Муж старше ее лет на двадцать. Сам Кравченко уехал с директором в Москву по делам, а жена пригласила гостей. Кто эти гости и как они там будут развлекаться — это их дело.

Мазин знал, что Кравченко любит общество молодых специалистов. Он бывал в квартире начальника ОКСа. Как-то нужно было срочно уточнить кое-что в чертеже ледника. Начальник ОКСа хворал, и Федорыч послал мастера к нему на квартиру. Кравченко возился с радиоприемником. Усадил Мазина за стол, предложил чаю. И тут влетела в квартиру его жена, как понял из разговора Мазин — с утра пропадавшая где-то: с косичками, в голубом коротеньком плащике — под девочку. Засуетилась возле мужа: она долго стояла в очереди за свежей рыбой, а ей не досталось! Прогулялась в лес за Норку, а там миллион тропинок! Шла, шла и заблудилась. Господи! Чуть не померла от страха. Натолкнулась на стадо коров, и такой миленький пастушонок вывел ее на дорогу.

— Ты голоден, мой дорогой? Уже поздно как! Сейчас я тебя накормлю…

Кравченко не обращал внимания на ее болтовню. И видно было, что он не верил ни одному ее слову.

Поднялся по лестнице, прошел в четырнадцатую комнату высокий, худой старик в плаще, в кожаном картузе с длинным козырьком — трестовский бухгалтер Околотов. Он и Мазин жили в одной двухместной комнате. Когда Мазин только поселился здесь, принял его Околотов неприветливо.

Мазин вспомнил, как в первый вечер, устроившись на новом месте, он стал писать письмо домой, и тут вошел Околотов, бросил на стол пачку газет, постоял молча и спросил:

— Вы надолго поселились, молодой человек?

— Не знаю.

— Вы в командировке?

— Нет. Я приехал работать, — ответил Мазин.

Старик еще постоял и отправился к коменданту. Попросил переселить молодого специалиста в другую комнату. Дескать, он бухгалтер, берет часто работу домой, молодой человек будет ему мешать. Свободных мест больше не оказалось. Мазин остался жить в этой комнате. Но никакой работы Околотов домой не приносил, он просто привык к одиночеству. Ежедневно получал пачки свежих газет. Под столом лежали стопы старых. В фанерном чемодане, похожем на сундук, хранил вырезки из газет, толстую тетрадь в черном переплете. Делал вырезки, что-то записывал в тетрадь. Рисовал в ней графики. Занимаясь этим делом, терпеть не мог присутствия Мазина. Из жильцов гостиницы ни с кем не общался, исключая пожилых работников бухгалтерии из шестой комнаты. По субботам играл у них в карты. Случалось, возвращался от бухгалтеров под хмельком. Тогда медленно раздевался, клал в чашку с разведенным спиртом свои вставные челюсти, гасил свет и подолгу сидел на койке в одном белье, уперев локти в острые колени. Вдруг вскочит, начнет ходить туда-сюда. Кому-то задает вопросы, сам же отвечает на них, отчаянно жестикулируя. Совершенно не обращая внимания, спит Мазин или нет. Потом заберется под одеяло и затихнет.

В Тихвине жила его семья — жена и дочь, кончавшая в этом году школу. Околотов регулярно посылал им деньги, но навещал редко. Когда навещал, с женой совершенно не разговаривал. Отдав дочери подарки, погуляв с ней по улицам, уезжал в Кедринск. Когда-то он жил с семьей в Белгородском районе, работал главбухом на пивоваренном заводе. Там же работал техноруком некий Суровов, отличный специалист, но отчаянный жулик. Аккуратный в работе главбух мешал жить Суровову привольно. И тот состряпал на бухгалтера донос: дескать, Околотов в армии не служил, во время оккупации выдавал немцам коммунистов и евреев. Из-за больных почек и сердца Околотов на самом деле в армии не служил. При немцах жил в своем домике на территории полуразрушенного завода. С немцами никаких дел не имел. Но Суровов подговорил своих приятелей, и нашлись свидетели. Плюс к этому жена его, женщина полуграмотная, подписала в милиции какие-то бумаги, которые, как сказали ей, должны были облегчить судьбу мужа. Околотова упекли в тюрьму. Когда его реабилитировали и он вернулся на родину, в домике его жили чужие люди. Оказалось, едва его осудили, жена дом продала, уехала на север, в Тихвин, к своей престарелой матери. Желание видеть дочь, которую он очень любил, привело Околотова в эти места. Изредка дочь приезжала к нему в субботу на воскресенье.

Когда Мазин пришел в гостиницу, Околотов, напившись чаю, просматривал свежие газеты. Толстая тетрадь в черном переплете была раскрыта. Рядом с ней лежали большие конторские ножницы.

— Добрый вечер, Степан Иваныч! — поприветствовал его Мазин.

Бухгалтер молча кивнул.

Мазин начал переодеваться. Стягивая сапоги, прислушался: разговаривают ли за стенкой? Там было тихо. Очевидно, прорабы еще не вернулись с работы. Мазин причесался, глядя на сгорбившуюся спину своего угрюмого сожителя. Взял с полки томик Джека Лондона, растянулся на койке. Околотов покосился на него. Переложил с места на место ножницы, полистал тетрадь. Встал и принялся ходить по комнате. «Ну и ходи, — подумал Мазин, — я лежу тихо, тебя не трогаю, и делай свои вырезки. Никто тебе не мешает». Надо было написать письмо домой. Он уже целую неделю не писал. Что сообщить теткам и матери? За стенкой у прорабов что-то стукнуло, послышались голоса. Мазин сунул книгу под подушку и встал.

— Вы уходите? — спросил Околотов.

— Да.

— Я опять закроюсь, а нужно будет зайти, постучите.

— Хорошо.

В комнате прорабов был один Моердсон. Нагнувшись, он брился перед зеркальцем, висевшим на гвоздике. Лотков и Рукавцев мылись в бытовке. На столе стояли бутылки, винные и молочные, пустые консервные банки, стаканы. Лежали чьи-то перчатки. Чертеж, свернутый в трубку, был надет на бутылку. Подоконник завален чертежами, справочниками. В правом уголочке подоконника давно лежала забытая впопыхах дешевая женская брошка. Теперь там еще лежала розовая косыночка,